Псы у входа в метро

Зима в городе

Опять зима наступила. Хоть и зима, а на улице слякотно. Снег выпадет, и тут же растает, не полежит нисколько.

Говорят, в других места бывает, что снег как осенью выпадает, так и лежит всю зиму. Оно вроде и снег, а теплее и суше, и чище. Но это в других местах. А мы живем в большом городе. Много здесь людей и машин. Все что-то ходят, толпятся, месят грязь ногами. Попробуй только на дороге попасться. Заметят - пнут, не заметят - пнут нечаянно. Мы не обижаемся. А чего обижаться? Зевать не надо. Неприятно, конечно, но что поделать?

Зато можно ловить пастью снежинки. Некоторые попадают сразу в горло, и начинаешь кашлять, а потом снежинка тает, как будто ее и не было.

Зимой живется сытнее. Сделаешь печальные глаза и смотришь на людей. Какой сжалится и сунет кусок.

Каждое утро Старшой лает через всю улицу:

- Эй! Рыжая! Вставай!

Или:

- Рыжая! Рыжая! Иди поешь, у меня со вчерашнего сосиска осталась!

Рыжая - это я. Когда Старшой злится, ругает меня кривоухой. Оттого, что у меня правое ухо виснет от рождения. Мне все равно, я же и вправду кривоухая.

У самого Старшого сломана правая передняя лапа. Когда-то в молодости его сбила машина. Старшой выздоровел, а лапа криво срослась, торчит пальцами вверх. Но он и так бегает, бывает, быстрее всех и не жалуется. Из-за сломанной лапы все его жалеют, подкармливают. Каждую ночь он ходит ночевать в подъезд к одной знакомой женщине. Спит всю ночь у батареи. Вечером его запускают, рано утром он уходит, нарочно сам уходит, чтобы не выгоняли. Мы ему не завидуем - он как-никак старше, да и прибаливал часто осенью. Больная лапа, опять же, нет-нет - и даст о себе знать.

Мы, остальные трое, на ночь пристраиваемся кто куда. Прохвост уходит в соседний двор на крышку канализационного люка. Еленванна спит в недостроенном доме на той стороне, через площадь. Там холодно, но хотя бы ветра нет. Я остаюсь здесь, у входа, в любую погоду. Мало ли что. Дряни всякой развелось, а за дверь, как-никак днем греться пускают.

Мы

Мы живем на метро. Есть собаки, которые живут внизу в метро, ездят на эскалаторах и поездах. А мы живем наверху, на станции. Днем, когда метро открыто, можно заходить и спать в тепле. Летом оно, конечно, без надобности, а вот зимой - другое дело. Слякоть да дождь или снег мокрый, вот и получается: не будешь сушиться - пропадешь совсем. Брюхо и лапы зимой всегда в сырости.

Иной раз становится совсем невтерпеж, особенно ближе к ночи. Когда станция открыта, мы идем греться туда. Несколько раз в день приходит толстая тетка-уборщица и кричит на нас:

- Ишь, разлеглись, дармоеды! Марш отсюда! У меня своих дома хватает!

Что такое "дармоеды", я не знаю, но наши, конечно, начинают огрызаться:

- Сама такая!

- Вот я тебя днем на улице встречу!

Но тетка только громче, орет, а кому ближе, так еще поддаст ногой по заду. Мы уходим на улицу, прячемся за углом, а когда женщина уходит, возвращаемся. И так почти каждый день: нас прогоняют, но мы все равно приходим. А куда деваться? Жить-то всем охота - и людям, и собакам.

Мы - это я, Еленванна, Прохвост и Старшой. Есть еще Муха и Молчун, но они с нами не живут. Они семейные. Каждую весну заводят щенят, растят их, воспитывают, а потом пристраивают кого куда - на автобазы, рынки. Самых сообразительных - на метро, конечно. Говорят, что порода бездомных псов не должна вырождаться. Нам, одиночкам, их не понять.

Навещают они нас часто. Учат щенков ездить на троллейбусах и заезжают к нам. Привозят с собой кости, спрашивают Еленванну о здоровье. Мы угощаем их припасенными сосисками в тесте, а если щенки у нас впервые, показываем нашу станцию.

Станция

Метро - это место под землей, где люди ездят в длинных громыхающих машинах - поездах. Поезда возят их на большие расстояния по всему нашему большому городу. Сама-то я внизу не была, наши рассказывали. Чтобы попасть в подземный поезд, нужно зайти на нашу станцию и спуститься вниз на эскалаторе. Эскалатор - это лестница, которая сама едет вниз и вверх. Люди на ней спускаются к поездам, поднимаются на станцию. Входят, выходят.

Целый день на станции многолюдно, суетно. Когда на улице дождь или снег, на станции всегда сухо и тепло. Можно сесть в уголке и смотреть на толпу. Можно спать. Я люблю рассматривать людей, особенно женщин. Еленванна сидит рядом, дремлет, а когда открывает глаза, вдыхает.

Еленванна уже в возрасте, седина на морде. Когда-то ее звали Юнона и жила она в своей собственной квартире, с хозяйкой. Был у Юноны свой теплый угол и еда в миске. И хозяйка у нее была добрая. Звали ее Елена Ивановна. Жили они с хозяйкой дружно, каждый день подолгу гуляли. Юнона всегда шла позади Елены Ивановны. Летом они ходили гулять на озеро.

Она говорит, что озеро - это когда на земле много воды, и в этой воде можно ходить по шею, если часто-часто перебирать лапами. Елена Ивановна бросала в озеро палку, Юнона приносила ее обратно.

Плохо было только то, что к хозяйке часто приходили люди в белой одежде, от которых неприятно пахло, и забирали Елену Ивановну с собой. Через несколько дней Елена Ивановна возвращалась, и они опять шли на озеро.

Однажды Елена Ивановна не возвращалась два, три, четыре дня - Юнона не могла считать больше, так и считала: один день, два, три, четыре, и снова: один, два, три, четыре. Кормила и гуляла с ней женщина из соседней квартиры. Юнона все считала дни, а потом в ее квартиру пришли другие люди. Юнона подумала, что это друзья Елены Ивановны и впустила их в квартиру, а сама все ждала. Другие люди были добрые, но Юнона однажды выбежала в открытую дверь, чтобы найти Елену Ивановну. Она не могла поверить, что хозяйка оставила ее.

Много времени спустя ее нашел Старшой. Тогда она почти погибала от холода и голода. Старшой появился на станции первый, потом привел Юнону, потом Прохвоста, потом меня.

Так Юнона стала жить на станции. Каждый день с утра она приходила ко входу и смотрела на людей, и как видела женщину, похожую на свою хозяйку, бросалась к ней и лаяла: "Елена Ивановна! Елена Ивановна!". Женщины пугались и убегали. Старшой все уговаривал Юнону перестать, но она все равно пугала женщин. Тогда Старшой разозлился и рассказал Юноне, что на самом деле ее хозяйка умерла. С тех пор она больше молчит и вздыхает. Старшой первый стал называть ее Еленой Ивановной, а мы уж потом переиначили короче - Еленванна.

Как пришел на станцию Старшой, никто не знает. На наши вопросы Старшой только молчит и улыбается. Прохвоста он впервые увидел в уличной драке: тот дрался сразу с четырьмя огромными псами. Старшой помог Прохвосту отбиться и привел его на станцию. Прохвост всегда был безхозяйный, как и я. Я родилась на улице. Мои мать и отец научили меня ходить, воровать еду, лаять, и сказали: уходи, ищи себе дом сама. Жестоко, конечно, но на улице как: с детства не научишься добывать еду и постоять за себя - загнешься в первую же зиму. Я болталась по всему городу и случайно оказалась на своей будущей станции. Там меня оставил Старшой. Рассказал мне, что такое метро и как тут прожить.

Наша станция - самая красивая. Тут всегда тепло и светло. Пол блестящий и гладкий, а стены белые-белые. Целый день здесь снуют люди. У входа три добрые женщины продают пирожки, сосиски в тесте и белую сладкую штуку, холодную, как снег. Зимой есть ее - мерзнешь очень, а летом - в самый раз. Утром и вечером они угощают нас пирожком с мясом или сосиской в тесте. Не одной на всех, не думайте, а каждой дают лично в пасть.

Возле станции пересекаются три дороги, по которым ездят машины, а между дорогами - наша площадь. Чтобы попасть на площадь, нужно пройти через подземный переход. Можно и по дороге, но Старшой ругается, когда увидит. Все не может забыть, как его машина сбила. Но мы, когда его нет, часто перебегаем через дорогу. И страшно и весело. Бежишь и кричишь:

- Притормози! Стой! Куда! Стой, говорю! Подожди!

Люди ругаются, а нам-то что? Перебегаем себе на площадь. Она у нас небольшая. Летом там гуляют люди, цветут цветы. Мы приходим туда подремать на травке. Зимой там холодно, неуютно. Куда уж площади тогда до метро.

Как мы живем

Живем мы сообща, дружно. У других псов бывает, что кто-то зовется вожаком и командует остальными, все обязаны ему подчиняться. У нас не так. За главного у нас Старшой. Мы его слушаемся, но он нами не командует.

Старшой называет нас самыми умными. Говорит, что только самые умные псы живут на метро. Ходит слух, что у бездомных псов большими умниками считаются те, что живут в метро внизу, но Старшой их не любит. Называет их подземными бродягами. Говорит, что невелика премудрость спуститься вниз и выпрашивать там куски. Никто из наших внизу ни разу не был, кроме Старшого. Говорят, что-то там у него случилось, с тех пор он не любит подземных псов.

Еще Старшой не любит кошек, прямо терпеть их не может. Остальные наши - тоже. А мне они нравятся, только чудные какие-то. В домах возле нашей станции живет много кошек. Какие выходят гулять с хозяевами, какие - бесхозяйные, как мы. Выбегают, значит на улицу, озираются, не смотрит ли кто, и - в кусты. Как будто никто не знает, зачем кошки в кусты ходят. А выходят из кустов важные, аж смешно. Вот одна кошка ходит все время по козырьку над магазином. Толстая, пушистая, белая. Глупая. Я ей кричу:

- Эй, толстуха, спускайся сюда, поиграем!

Она молчит и смотрит, а потом уходит. Живет где-то наверху, наверное, с хозяевами.

Вокруг нашей станции живут люди в своих домах. Многие каждый день ездят на метро, утром спускаются вниз, вечером - поднимаются. Некоторые нас знают, здороваются, приносят вкусненького. Утром перехватишь - и спишь в тепле до вечера, неохота на холод выходить и шевелиться тоже неохота. Только почесаться и поднимаешься, а так - лень.

Ближе к вечеру приходится вставать и идти еду искать. Покрутишься у женщин с сосисками у входа, порыщешь в мусорках - вот и сыта.

А Прохвост еще что выдумал: сидит перед местом, где едят люди. Называется рес-то-ран - так Старшой сказал. Туда ходят есть люди, а нам с улицы их видно. Некоторые сидят совсем близко от прозрачной стены. Кажется, что будто ничего нет, а попробуешь пройти - нет, стена. Прохвост сидит на тротуаре и смотрит жалобно на людей. Люди едят, едят, а потом замечают Прохвоста - он молодец - сидит, не шелохнется. Сидят, смотрят они на него, а он - на них. Потом они выходят, выносят ему еды. Еда в ресторане вкусная, всегда с мясом. Правда, Прохвост с неделю посидел-посидел, сводил с собой меня и Еленванну, а потом его стали прогонять люди из ресторана. Он до сих пор иногда наведывается, сидит с жалобной мордой, иногда что-то и обломится, иногда прогонят.

Есть еще одна добрая женщина. Старшой говорит, что она бедная. Я не знаю, что такое "бедная", а Старшой говорит, что это как мы, ничего у нее нет: ни хозяина, ни надежной крыши над головой, ни еды. Каждый вечер она становится у входа в магазин и выпрашивает у других людей, входящих и выходящих, еду и какие-то "деньги". Иногда ей дают что-то, иногда обругают. Мы ждем в сторонке. Переминаемся с лапы на лапу. Ждать всегда долго приходится, и толку мало. На "деньги" женщина берет в магазине немного колбасы, хлеба, наливает нам молока в грязную миску. Делит еду поровну. Мы все съедаем, лакаем молоко. Иной раз и в мусорке можно еду лучше найти, но не обижать же человека. Женщина добрая.

Так и перебиваемся. Никто не скажет, что голодаем, но и верного куска, как у хозяйных, тоже нет. Хитрим, выпрашиваем, подворовываем. Старшой говорит, что воровать можно, но только немного. Люди переживут. Прохвост вот вытащил из сумки одной женщины целый хлеб.

Прохвост у нас почти инвалид. Он без хвоста, а вообще дамочки на него заглядываются. У него темная кудрявая шерсть и уши торчком, и роста он высокого. Говорят, что на метро не живут собаки маленького роста. Вот мы - все большие. Но Прохвост - совсем большой. Он бесхозяйным всегда был, как и я. Все время что-нибудь придумывает: то запрыгнет с разбегу в машину с открытой дверью, то забежит в магазин и бегает там, пугает людей, то еще что-нибудь выдумает. Попадает ему, правда, от Старшого, но Старшой его не угомонит.

Притащил как-то из дворов дохлую крысу. Бегал с ней туда-сюда перед станцией. А люди-то не замечают, головы опустили и идут по своим делам. Ну, он и забежал на станцию. Забежал и положил крысу прямо на середину зала. Что тут началось! Женщины визжат, мужчины хохочут, а Прохвост сидит в сторонке довольный. Нас после этого несколько дней на станцию не пускали. Старшой на Прохвоста кричал, ругался. А Прохвост ходит неделю тихий, а потом опять учудит.

Сегодня утащил на рынке с лотка какую-то пищащую штуку. Принес на станцию и лег на нее брюхом. Чуть пошевелится - штука пищит, да на всю станцию. Люди озираются, вздрагивают. А Прохвост делает вид, что спит, смотрит одним глазом и смеется тихо. Те люди, которые на станции работают, стали искать, где пищит, а Прохвост замер, и тут ка-а-ак икнет! Дернулся, и штука запищала. Хорошо, люди добрые были, не стали нас прогонять.

Хвоста у Прохвоста нет. Куда он делся - никто не знает. Прохвост все время рассказывает небылицу. Вроде как однажды зимой, когда он еще не жил на станции, он остался ночевать на крышке люка. Ночь была холодная. Прохвост свернулся калачиком и задышал себе в брюхо. А утром просыпается, глядь - хвоста нет. Отвалился хвост. Отмерз. Рядышком лежит. Прохвост закопал его под деревом, всплакнул и с тех пор ходит без хвоста.

Еще другие небылицы рассказывает, как хвост потерял, но те совсем уж неприличные. На станции его почти сразу так и прозвали: Про - хвост. Он над прозвищем смеется и еще небылицы придумывает, как хвост потерял. Он хороший, только веселый слишком. Всех будоражит. А нам-то зимой больше спать хочется.

Зимой к нам даже Муха и Молчун редко приезжают. Зимой на автобусах много не поездишь. Люди ругаются, что они мокрыми лапами наступают им на ноги, и прогоняют. А летом все на них умиляются. Люди, когда умиляются, очень добрые. Молчун сразу уходит помолчать с Прохвостом и Старшим в подземном переходе, а Муха, конечно, идет к нам с Еленванной. Муха болтает всегда - слова не вставишь. Зато из Молчуна слова не вытянешь. Придет, костей принесет и молчит, улыбается. Вопрос спросишь - кивает. Дети у них хорошие, воспитанные. Двое у нас на ближнем рынке живут. Летом на рынке много мяса выкидывают, мы с Прохвостом в гости заходим. Поболтать, перехватить вкусненького. Они хорошие. Старшой, правда, ругает их за то, что бесхозяйных псов плодят, но не сильно, поругается и перестанет.

Внизу

Как-то раз решила я спуститься в метро. Выбрала время, чтоб людей меньше было. Старшой как раз ушел куда-то. Я подумала - у него путь неблизкий, успею туда и обратно. Зашла на станцию, пролезла под турникетом. Подошла к едущей лестнице, а она оказалась страшная. Поставила передние лапы на ступеньку, задние не успела, а передние уехали вперед, я упала. Люди вокруг стали собираться. Стоят, смотрят, смеются. Я думаю: ну его, это метро. И ушла.

А один раз увидела подземного бродягу. Мы с Еленванной как раз дремали в уголке. Я глаз открыла, смотрю - идет незнакомый пес. Зашел, обнюхал двери, и спокойно так, как хозяин, направился к турникету, перепрыгнул через него и потрусил к едущей лестнице. Я толкнула Еленванну, но та только буркнула на меня во сне.

Я дальше во все глаза смотрю. Пес ловко так встал передними лапами на эскалатор, а пока передние лапы ехали стоя, задние шли, как обычно, дошли до едущей лестницы и ловко встали на нее. Стоять, наверное, не очень удобно получилось - голова ниже хвоста, но пес так и поехал. А дальше я ничего не видела.

Через несколько дней решила попробовать сама. Дождалась, когда Еленванна уйдет на вечернюю кормежку у магазина, и пролезла под турникетом. А потом мне стало страшно. Прямо стою и боюсь. Люди идут, лестница едет. Мне стыдно было идти назад, и я ступила на лестницу передними лапами, а задними иду по полу, как тот подземный бродяга, а потом задние лапы как-то сами зашли на лестницу и остановились. Я села на одну ступеньку и стала смотреть.

Как красиво внизу! Ничего больше нет, кроме едущих лестниц, а на них стоят люди. Лестницы везут людей, а над головами - светлый свод. А как много там светильников! И какие большие! Была бы у нас на площади парочка таких же, мы бы там без горя жили - и тепло, и светло. Я даже пасть разинула. И тут подумала: а как я наверх попаду? Домой? Нету же конца этой лестницы, а на другую, что едет вверх, не попадешь. Я побежала наверх, но все время на том же месте оказывалась, да и люди стоят, не пускают. Так и доехала до конца лестницы.

Сойти с нее легче, чем встать на нее. Спрыгнула я и огляделась, а тут люди с лестницы, стали об меня запинаться, еще и ругались, что под ноги лезу. Я пошла вперед. Там, прямо внизу, под землей, оказался целый огромный зал, даже больше нашей станции. Длинный-длинный. И людей много. Тут что-то загрохотало, и показалась непонятная штука. Она остановилась, и из нее стали выходить люди. Люди вышли, и штука уехала. Я поняла, что это был поезд.

А тепло-то как! Когда поезд едет, тебя обдает вонючим теплом. Пахнет чем-то незнакомым, похожим на машину, но все же не то. Я и не заметила, что крутилась на одном месте с открытой пастью. Тут ко мне подошли девочка и женщина.

Женщина сказала:

- Потерялась, наверное.

Девочка молчала, а я думала: "Это они про меня?. Как я могу потеряться, если я на своей станции?" Девочка меня по спине погладила, а женщина сказала:

- Не трогай. Она грязная.

Я даже обиделась. Меня ведь вчера Еленванна чистила, потом я еще в свежем снегу на площади каталась, а им - грязная!

Женщина отвернулась, будто искала кого-то, а девочка еще погладила меня по голове и сунула в пасть что-то сладкое и липкое, скользкое. Оно мне в горло проскользнуло, и я закашлялась, а женщина на меня посмотрела и говорит:

- Ну вот, еще и больная, идем.

Взяла девочку за руку и потянула за собой. Я пошла за ними, девочка мне понравилась. Интересно, думаю, куда они пойдут?

Они встали на едущую вверх лестницу. Мне хоть и страшно было, но очень хотелось посмотреть, где эта девочка живет. И я пошла за ними на эскалатор. Приехали мы на нашу станцию. Я немного удивилась, а оказалось все так просто. Девочка на лестнице все оглядывалась и смотрела на меня. Они с женщиной вышли на улицу и пошли на ту сторону от площади, через подземный переход. А в переходе как раз все наши собрались, ждут мясо от уборщика. Кричат мне:

- Рыжая! Ты куда делась? Сейчас мясо. Нам его уже показали, точно будет.

Я им в ответ только пролаять успела:

- Я сейчас верну-у-у-у-усь!

А женщина с девочкой уже за угол зашли. Я припустила бегом, чтобы не потерять из виду. И не потеряла. Они домой шли долго, наверное, можно было успеть четыре сосиски из теста выковырять и съесть. А девочка все оборачивалась и мне рукой махала. До чего, - бегу я и думаю, - хорошая девочка. Наконец пришли к их дому, и женщина с девочкой вошли в него. Я еще несколько раз вокруг него обежала, все понюхала, запомнила и побежала к себе домой, на станцию. Надо будет, если девочку у себя не увижу, сюда прийти к ней, навестить.

Скоро я опять увидела женщину с девочкой. Вышла сонная со станции в скверике пописать, а они брали на входе сосиски в тесте. Я подошла поздороваться. Девочка меня сразу узнала, стала гладить и говорить, какая я хорошая, а женщина посмотрела на меня и спрашивает у той, что давала им сосиски:

- Что это за собака? Она бездомная?

А мне так и захотелось залаять со всех сил: не бездомная, а бесхозяйная, но побоялась девочку напугать. Хорошая девочка.

А тетка отвечает:

- Да, бездомная. Стаей при метро живут. Мы им по вечерам утрешние сосиски даем. Ничего собаки, мирные, никого не трогают.

Девочка тут посмотрела на свою женщину, а та только сказала:

- Пойдем.

Дала мне сосиску, и они ушли. И мама у девочки добрая. Только грустная, как Еленванна.

Я долго-долго ждала их у входа в метро, сидела в своем углу и все смотрела, может, они зайдут или выйдут, но они не заходили и не выходили. Я беспокоиться стала - не случилось ли что. Старшой и Прохвост ничего не заметили, а Еленванна сразу все поняла. Я как-то сидела и смотрела на людей, поднимавшихся снизу - вечером их всегда очень много, а Еленванна подошла, рядом села и говорит:

- Ждешь? - И помолчала. - Ты это.. не расстраивайся, если не дождешься. Они, может, и не знают, что ты тут сидишь, - еще помолчала, вздохнула и пошла в угол дремать.

Тогда я решила: действительно, может и не дождусь, и побежала к их дому. В тот вечер никого там не было, да и темно было уже. Я повертелась у двери, куда девочка с мамой заходили, обошла вокруг дома. Мороз на улице был сильный, лапы и уши стынуть начали, а потом побежала к себе.

Несколько следующих дней я приходила к дому, но не видела ни маму, ни девочку. А однажды встретила их у метро.

Хозяйная

Я сразу поняла, что девочка обрадовалась, когда меня увидела, и мама тоже, хоть и виду не подала. Девочка сразу подошла ко мне и стала гладить по голове, а мама встала рядом и смотрела на нас. Девочка все гладила меня, а потом сказала маме:

- Мама, хорошая собака, да?

А мама молчала.

- Мама, давай ее себе заберем, а?

А мама молчит.

- Мам, я сама с ней гулять буду, и кормить сама буду, давай возьмем? И мыть ее тоже сама буду.

Я им говорю:

- Мыть меня не надо, я не грязная

А мама сказала:

- Она большая очень, а у нас только одна комната.

А я пролаяла, чтоб было похоже по-человечьи:

- Я место много не займу, я в уголке.

А девочка маме говорит:

- Вот видишь, она к нам хочет, да собачка?

А я говорю:

- Да!

Мама сказала:

- Пошли

Взяла девочку за руку и за собой потянула, девочка мне рукой помахала: "Идем за нами".

В переходе столкнулась я со Старшим. И на ходу сказала ему:

- Старшой, у меня, кажется, хозяева появились, я потом все приду рассказать.

Старшой только крикнул:

- Осторожней та-а-а-ам!

Мы подошли к дому. Мама всю дорогу не оборачивалась, зашла в дверь, а девочка дверь придержала, и я вошла тоже. Внутри оказалось темно и лестница вверх. Мы шли по ней, а потом мама открыла дверь, и мы вошли в их дом.

Так я стала жить у девочки с мамой. Стала я хозяйная, хозяева у меня появились то есть. Наши, и я тоже, всегда говорили, что хозяйным не завидуют, что на воле лучше - сам себе командуешь. Но с хозяином все-таки не то. Когда на улице живешь, никому ты не нужна, даже если и на станции, а не на улице. А хозяин тебя кормит, моет, гуляет с тобой. Заботится, в общем.

С утра хозяева мои уходили. Женщина - "работать", девочка - "учиться". Что это, и зачем они уходили, я не знаю. Девочка возвращалась, когда солнце вставало высоко и в комнате становилось тепло. Приходила, и мы шли гулять. Гуляли мы всегда в парке. Раньше я по парку пробегала чаще в раздумьях - как бы куда не опоздать или где бы поесть ухватить, а тут мы долго гуляли, я каждый куст успевала обнюхать. Моя девочка встречалась с другими, а я смотрела, чтобы их никто не обидел. Иногда мы шли в дом к одной из девочек, они играли, а я спала, иногда приходили все к нам, хоть и шумно от них, и на лапу иногда наступят, но весело и хорошо очень.

В первый день меня помыли. Оказывается, в домах у людей есть такое место, где из блестящих трубочек льется вода. Воду можно сделать холодной или горячей. Люди вертят какие-то блестящие штуки, и вода льется. Вертят еще раз, она перестает литься. Пробуешь схватить воду пастью - ни за что не поймать! Ловишь ее, лаешь изо всех сил, а она убегает себе в круглую дырочку. Мыли меня девочка и женщина вместе. Сначала намочили, а потом начали мазать шерсть какой-то вонючей штукой, от которой щипало нос и глаза. Я терпела. Потом они стали мять мне шерсть, и на шерсти появилось что-то - не понять - такое белое и легкое, похожее на снег. Чихаешь на него, он вверх летит.

Потом на меня дули теплым воздухом из блестящей белой штуки, а потом надели ошейник. Как у всех хозяйных собак. Ошейник немного неприятно пах, но я привыкла. Ошейник среди наших означает, что у тебя есть хозяин, о тебе кто-то заботится: кормит, гуляет с тобой. У Прохвоста на шее висит драный, старый ошейник, но Прохвост говорит, что никогда не променяет нашу станцию на чужой дом.

Я хоть по своим и скучаю, но здесь мне нравится. Несколько раз мы с девочкой ходили к метро проведать своих, приносили им вкусненького. Наши всегда все сбегаются, когда мы приходим. А всех-то трое осталось - Еленванна, Прохвост и Старшой. Говорят, что без меня на станции стало скучно. Еленванне не с кем в уголке подремать, Прохвосту - через дорогу на площадь бегать. Но за меня они рады. Свобода свободой, говорят, а каждой собаке хозяин нужен. Я тоже так думаю. А как люблю своих женщину и девочку - словами не передать. Девочка все время говорит, что скоро придет папа.

Все хорошо

Так мы жили, пока не прошли самые сильные холода. Девочка все ждала папу, а мама все время ходила грустная. Девочка рассказала мне, что папа часто подолгу не живет дома, а когда приезжает, мама сразу становится веселая. Папа - это их мужчина, вроде нашего пса, если он семейный. Он приносит еду и защищает жену и щенков. У людей то же самое, только наш папа почему-то долго дома не живет.

Наконец он пришел, однажды вечером. Девочка с мамой как раз ели, и мне навалили полную миску ужинать. Девочка сразу бросила еду и побежала к папе, мама тоже, а я все доела, только потом пошла. Наш папа оказался большой и громкий. Ко мне наклонился и говорит:

- Это что за барбос?

И потрепал меня за уши, а я хвостом помахала. Потом они пошли есть, громко говорили, а девочка, все время сидела на коленях у папы. А мама и вправду стала веселая-веселая.

Так мы прожили несколько дней. Утром из дома никто не уходил. Мы долго спали, потом просыпались и долго ели, всегда что-нибудь очень вкусное, а потом все вместе шли гулять в парк. Я бежала рядом с ними, а все встречные собаки завидовали, что у меня такие хозяева.

Однажды вечером к нам домой пришел человек. Мне он сразу не понравился. Противный какой-то. Нехороший, и пахло от него не так хорошо, как от моих хозяев, а чем-то неприятным. Я заворчала и спряталась в ванную. Даже уши прижала. А когда я уши прижимаю, значит, что мне человек совсем не нравится.

Он пошел в комнату и разговаривал с моими, а потом спросил:

- Что это за собака?

Мама ответила:

- Друзья уехали на неделю, попросили, чтобы она у нас пожила.

Я растерялась. Как так? Друзей? Разве я не их собака? Сами же мне много раз говорили, что я - их, хозяйная. Выбежала из ванной и как залаю:

- Я никакая не друзей! Я их собака, тут живу!

А девочка будто испугалась. Схватила меня за ошейник и увела в кухню, еще рукой пасть зажала. И тут я услышала, как противный человек сказал:

- Я не люблю собак. У меня на них ал-лер-ги-я. Что бы такое больше не повторялось.

А мама сказала:

- Ладно.

Дальше мы зажили как раньше. Утром все уходили, днем приходила девочка, и мы шли с ней гулять. Вечером приходили мама и папа. Папа снова уезжал на много дней, но потом вернулся.

Однажды мы на машине поехали за город. За городом я ни раз не была, но сразу поняла, что это за-город. Вокруг было много белого чистого снега, и воздух был совсем другой, и запахи не такие, как в городе или на станции. Можно бегать и громко лаять, и никто не говорит, чтобы лаять потише, еще можно бегать и ворошить носом снег.

С нами было много людей - все друзья папы и мамы. И детей было тоже много. И даже один пес - старый и важный. Люди готовили на огне вкусное мясо. Вечером мы приехали домой.

Так мы жили до весны. Уже потянуло теплым ветром, хотя до тепла было еще далеко. На прогулке лапы и нос уже не так сильно зябли. Однажды мы с девочкой гуляли по парку и встретили того противного человека, который приходил к нам домой. Девочка испугалась и с дорожки свернула, но мужчина ее окликнул и подошел к нам. И так мне этот человек не понравился, что я хвост и уши прижала и спряталась за девочку, а мужчина сказал:

- Почему ты с собакой гуляешь? Вы не отдали ее обратно?

А девочка голову опустила и не отвечает. Испугалась. Тогда я выбежала из-за нее и залаяла:

- Отстань от нас, противный человек! Иди, куда шел!

Но человек не унимался:

- Та-а-ак, значит собака ваша все-таки? А? Почему молчишь?

- Наша, - ответила девочка.

- Та-а-ак, ну я вечером родителям позвоню.

И ушел. А мы погуляли еще и пошли домой. Вечером пришли папа и мама. Они были не такие веселые, как всегда, и сразу, как обычно, не пошли на кухню есть, говорить и смеяться. Они сели на диван в комнате. Мама плакала.

Папа сказал:

- Ну не можем мы ее оставить. Вот свою квартиру купим и заберем к себе. Ведь выселит же! Где мы жить будем?

Мама ничего не отвечала. А девочка сказала:

- Папа, ее можно прятать каждый раз, я буду с ней на улицу уходить, когда хозяин придет. Ну, пожалуйста.

Тут папа как закричит:

- Думаете, мне ее не жалко? Мне о вас думать надо!

Я вышла из прихожей, пошла и положила девочке голову на колени. Девочка заплакала.

Папа сказал:

- Мне ее отвести?

А мама ответила:

- Не надо. Мы привели, мы и уведем.

Поднялась и стала одеваться, девочка тоже.

Потом мама сказала:

- Покормить же надо ее.

И дала мне много вкусного. Мне кусок в горло не лез, но я все съела и миску вылизала. Мы пошли к метро. Я все хотела показать, что не расстроилась, но мама с девочкой шли, опустив головы. Мы остановились у перехода. Девочка нагнулась и прошептала:

- Я каждый день приходить буду.

Они взялись за руки и ушли. А я осталась.

***

Я перешла через улицу и вошла на станцию. Все наши были там. Я ни с кем не поздоровалась, сразу повернула в свой угол и легла.

***

Утром было тепло, солнечно. Метро еще не открыли. Дворники мели тротуары. Тротуары были все в замерзших мелких лужицах. Пахло утром, холодком, солнцем, тянуло запахами из метро.

Скоро совсем тепло станет. И ночи будут светлые-светлые. Люди снимут теплую одежду и станут худыми. Летом по ночам гуляет много людей. Люди летом добрые, кидают вкусные кусочки. На входе в метро будут стоять мужчины с цветами и ждать красивых женщин. Можно будет не искать места, где можно переночевать, а спать прямо на тротуаре у станции всем в обнимку.

На нашей площади вырастет трава, люди будут гулять там всю ночь напролет. Прохвост будет чудить еще больше, а Старшой - ругаться на него, потом рассказывать поучительное. Еленванна будет почти все время жить на площади, нюхать цветы и рассматривать людей. У Мухи и Молчуна будут новые щенки, они приведут их к нам знакомиться, а мы снова будем показывать нашу станцию.

И девочка будет каждый день приходить. Она что обещает - всегда делает. И папа сказал, что скоро меня совсем заберут.

А что опять бесхозяйная - так это не страшно. Всякое бывает. Ничего, переживу.